Неточные совпадения
Я поднял голову — на табурете подле гроба стояла та же крестьянка и с трудом удерживала в руках
девочку, которая, отмахиваясь ручонками, откинув назад испуганное личико и уставив выпученные глаза на лицо покойной, кричала страшным, неистовым
голосом.
Подмигивание это значило: «Что же вы не просите, чтобы нас взяли на охоту?» Я толкнул локтем Володю, Володя толкнул меня и, наконец, решился: сначала робким
голосом, потом довольно твердо и громко, он объяснил, что так как мы нынче должны ехать, то желали бы, чтобы
девочки вместе с нами поехали на охоту, в линейке.
Марья Ивановна чинно сидела на одном из кресел, симметрично, под прямым углом, примыкавшем к дивану, и строгим, но сдержанным
голосом давала наставления сидевшим подле нее
девочкам.
Два детские
голоса (Степан Аркадьич узнал
голоса Гриши, меньшого мальчика, и Тани, старшей
девочки) послышались за дверьми. Они что-то везли и уронили.
Между тем Николай Петрович тоже проснулся и отправился к Аркадию, которого застал одетым. Отец и сын вышли на террасу, под навес маркизы; возле перил, на столе, между большими букетами сирени, уже кипел самовар. Явилась
девочка, та самая, которая накануне первая встретила приезжих на крыльце, и тонким
голосом проговорила...
— И про себя и
голосом. Громко-то не могу, а все — понять можно. Вот я вам сказывала —
девочка ко мне ходит. Сиротка, значит, понятливая. Так вот я ее выучила; четыре песни она уже у меня переняла. Аль не верите? Постойте, я вам сейчас…
— Бей, бей, — подхватил мужик свирепым
голосом, — бей, на, на, бей… (
Девочка торопливо вскочила с полу и уставилась на него.) Бей! бей!
Тогда
девочка голосом, звук которого Клим долго не мог забыть, сказала...
Придя домой, Самгин лег. Побаливала голова, ни о чем не думалось, и не было никаких желаний, кроме одного: скорее бы погас этот душный, глупый день, стерлись нелепые впечатления, которыми он наградил. Одолевала тяжелая дремота, но не спалось, в висках стучали молоточки, в памяти слуха тяжело сгустились все
голоса дня: бабий шепоток и вздохи, командующие крики, пугливый вой, надсмертные причитания. Горбатенькая
девочка возмущенно спрашивала...
Голос у нее бедный, двухтоновой, Климу казалось, что он качается только между нот фа и соль. И вместе с матерью своей Клим находил, что
девочка знает много лишнего для своих лет.
Из воды выполз большой уж и, свернувшись, лег на Машину рубашку.
Девочки вылезли из воды, надели свои рубашки и побежали домой. Когда Маша подошла к своей рубашке и увидала, что на ней лежит ужак, она взяла палку и хотела согнать его; но уж поднял голову и засипел человечьим
голосом...
— Не шути этим, Борюшка; сам сказал сейчас, что она не Марфенька! Пока Вера капризничает без причины, молчит, мечтает одна — Бог с ней! А как эта змея, любовь, заберется в нее, тогда с ней не сладишь! Этого «рожна» я и тебе, не только
девочкам моим, не пожелаю. Да ты это с чего взял: говорил, что ли, с ней, заметил что-нибудь? Ты скажи мне, родной, всю правду! — умоляющим
голосом прибавила она, положив ему на плечо руку.
— Поздравляю с новорожденной! — заговорила Вера развязно,
голосом маленькой
девочки, которую научила нянька — что сказать мамаше утром в день ее ангела, поцеловала руку у бабушки — и сама удивилась про себя, как память подсказала ей, что надо сказать, как язык выговорил эти слова! — Пустое! ноги промочила вчера, голова болит! — с улыбкой старалась договорить она.
Райский постучал опять, собаки залаяли, вышла
девочка, поглядела на него, разиня рот, и тоже ушла. Райский обошел с переулка и услыхал за забором
голоса в садике Козлова: один говорил по-французски, с парижским акцентом, другой
голос был женский. Слышен был смех, и даже будто раздался поцелуй…
— Гусенка не видала? — спросила она у
девочки грудным звонким
голосом.
— А я так не скажу этого, — заговорил доктор мягким грудным
голосом, пытливо рассматривая Привалова. — И не мудрено: вы из мальчика превратились в взрослого, а я только поседел. Кажется, давно ли все это было, когда вы с Константином Васильичем были детьми, а Надежда Васильевна крошечной
девочкой, — между тем пробежало целых пятнадцать лет, и нам, старикам, остается только уступить свое место молодому поколению.
— Что же мне делать, Хиония Алексеевна? — со слезами в
голосе спрашивала бедная
девочка.
Они удерживались, чтобы не плакать, но многие не могли и плакали в
голос, особенно
девочки.
Старик должен был сам подойти к
девочке и вывел ее за руку. Устюше было всего восемь лет. Это была прехорошенькая
девочка с русыми волосами, голубыми глазками и пухлым розовым ротиком. Простое ситцевое розовое платьице делало ее такою милою куколкой. У Тараса Семеныча сразу изменился весь вид, когда он заговорил с дочерью, — и лицо сделалось такое доброе, и
голос ласковый.
Это был необыкновенно общительный человек. По дороге к своему купе он остановился около маленькой прелестной трехлетней
девочки, с которой давно уже издали заигрывал и строил ей всевозможные смешные гримасы. Он опустился перед ней на корточки, стал ей делать козу и сюсюкающим
голосом расспрашивал...
И вот я, двадцатилетний малый, очутился с тринадцатилетней
девочкой на руках! В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего
голоса, ее била лихорадка, ласки мои повергали ее в тоску, и только понемногу, исподволь, привыкла она ко мне. Правда, потом, когда она убедилась, что я точно признаю ее за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко мне привязалась: у ней ни одно чувство не бывает вполовину.
— А как мы нонче с дяинькой ходили туда, маынька, — продолжала певучим
голосом разговорившаяся
девочка, — так большущая такая ядро в самой комнатке подля шкапа лежит: она сенцы видно пробила да в горницу и влетела. Такая большущая, что не поднимешь.
И, подхватив очередную
девочку, уже почти пустившую слезу, он бурно начинает польку, громко подыгрывая
голосом: «Тра, ля, ля, ля — тра, ля, ля».
Но и на этот раз подполковник не успел, по обыкновению, докончить своего анекдота, потому что в буфет игриво скользнула Раиса Александровна Петерсон. Стоя в дверях столовой, но не входя в нее (что вообще было не принято), она крикнула веселым и капризным
голосом, каким кричат балованные, но любимые всеми
девочки...
— Не в десятый раз мне гореть! Я первая ударила! — протестует жалобный
голос одной из
девочек.
Эта послушница производила на
девочку неотразимое впечатление своею застывшею красотой и чудным
голосом.
Строгий тон Таисьи вдруг точно придавил строгую старуху: она сразу размякла, как-то вся опустилась и тихо заплакала. Показав рукой за занавеску, она велела привести
девочку и, обняв ее, проговорила упавшим
голосом...
— Здоровайся с баушкой… здоровайся хорошенько… — шептала Таисья своим ласковым
голосом и тихонько подталкивала
девочку к неподвижно сидевшей старухе.
Мать подала акушерке
девочку, которая стала биться и хотела, видимо, кричать, но у нее не выходил уже
голос.
Мы вошли в малую операционную, и я, как сквозь завесу, увидал блестящие инструменты, ослепительную лампу, клеенку… В последний раз я вышел к матери, из рук которой
девочку еле вырвали. Я услыхал лишь хриплый
голос, который говорил: «Мужа нет. Он в городу. Придет, узнает, что я наделала, — убьет меня!»
На следующий день, сидя на том же месте, мальчик вспомнил о вчерашнем столкновении. В этом воспоминании теперь не было досады. Напротив, ему даже захотелось, чтоб опять пришла эта
девочка с таким приятным, спокойным
голосом, какого он никогда еще не слыхал. Знакомые ему дети громко кричали, смеялись, дрались и плакали, но ни один из них не говорил так приятно. Ему стало жаль, что он обидел незнакомку, которая, вероятно, никогда более не вернется.
— Зачем же ты меня гонишь? — спросила
девочка своим чистым и простодушно-удивленным
голосом.
Девочка не ответила. Камешки по-прежнему шуршали под ее ногами. В деланой беззаботности ее
голоса, напевавшего песню, мальчику слышалась еще не забытая обида.
Мать внимательно вслушивалась в бессвязную быструю речь, стараясь подавить свою тревогу, рассеять унылое ожидание. А
девочка, должно быть, была рада тому, что ее слушали, и, захлебываясь словами, все с большим оживлением болтала, понижая
голос...
Девочки с гувернанткою уже пришли. Я слышал в саду их
голоса, различал
голос Маши. Но долго еще взволнованно прихорашивался перед зеркалом, начесывал мокрою щеткою боковой пробор. Потом пошел на двор, позвал Плутона и со смехом, со свистом, с весело лающим псом бурно побежал по аллее. Набежал на Плещеевых, — удивленно остановился, как будто и не знал, что Плещеевы у нас, — церемонно поздоровался.
Мне что
девочка? и не нужна; так, для утехи… чтоб
голос чей-нибудь детский слышать… а впрочем, по правде, я ведь для старухи это делаю; ей же веселее будет, чем с одним со мной.
Не далее как год назад ведь это прелесть что за
девочка была — сами, чай, помните! — а ныне (старик с боязливою осторожностью покосился на дверь и значительно понизил
голос), ныне — Бог ее знает! какая-то нервная, раздражительная стала.
Иногда офицер пел и читал стихи глуховатым
голосом, странно задыхаясь, прижимая ладонь ко лбу. Однажды, когда я играл под окном с
девочкой и Королева Марго просила его петь, он долго отказывался, потом четко сказал...
На открытой сцене Крестовского сада пела каким-то пропитым
голосом скабрезную шансонетку
девочка подросток, с худеньким, нарумяненным миловидным личиком и с подведенными глазками, сохранившими еще остатки детского наивного выражения, и вызывала этими возмутительными контрастами гоготанье дикого зверя, именуемого толпой.
— Да ведь это письмо от барина к Настасье Лукьяновне. Значит ее там у него нет… — прерывистым
голосом, обливаясь слезами, проговорила
девочка.
— Лариса, взгляни, — перебила дрогнувшим
голосом Синтянина, глядя на ту дорожку, по которой недавно
девочка принесла письмо от Висленева.
Девочки — подростки на другом угле площади уже водили хороводы и тоненькими, несмелыми
голосами пищали песню.
Медведи пришли в другую горницу. «Кто ложился в мою постель и смял ее!» — заревел Михайло Иваныч страшным
голосом. «Кто ложился в мою постель и смял ее!» — зарычала Настасья Петровна не так громко. А Мишенька подставил скамеечку, полез в свою кроватку и запищал тонким
голосом: «Кто ложился в мою постель!» И вдруг он увидал
девочку и завизжал так, как будто его режут: «Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-яяй! Держи!»
Ее любимицей была старшая Соня, в полном смысле красавица, с великолепным
голосом, который музыкальная мачеха, хорошая певица, развила в ней сама, и маленькая
девочка стала вскоре в подходящих ролях выступать в театре отца, а Вася стал помощником режиссера.
Разговор шел о Квашнине. Анна Афанасьевна, наполняя своим уверенным
голосом всю комнату, говорила, что она думает завтра тоже повести «своих
девочек» на вокзал.
Услышав знакомый
голос,
девочки вскрикнули, зарыдали и бросились в переднюю. Панауров был в роскошной дохе, и борода и усы у него побелели от мороза.
Слышались громкие рыданья
девочек. Панауров, бледный, с влажными глазами, подошел к доктору и сказал слабым, томным
голосом...
В доме у городского головы пахло недавно натертыми паркетными полами и еще чем-то, еле заметно, приятно-сьестным. Было тихо и скучно. Дети хозяиновы, сын-гимназист и девочка-подросток, — «она у меня под гувернанткой ходит», говорил отец, — чинно пребывали в своих покоях. Там было уютно, покойно и весело, окна смотрели в сад, мебель стояла удобная, игры разнообразные в горницах и в саду, детские звенели
голоса.
Тася продолжала чтение. Она меняла
голос, за мужчин говорила низким тоном, старалась припомнить, как произносил Шумский. И его она видела в «Шутниках»
девочкой лет тринадцати. Только она и жила интересом и содержанием пьесы. Фифина считала про себя свои петли. Бабушка дремала. Нет-нет да и пробормочет...
— Якши! [Якши — хорошо] Нина молодец! Хорошо,
девочка! Ай да урус! ай да дочь русского бека! — услышала я
голос моего деда, появившегося во время моей пляски на пороге сакли вместе с важнейшими гостями.